Тереза из Лизье, Доктор Церкви, святая 8 часть

Садовник окружает всяческими заботами плод, который хочет довести до созревания раньше обычного, вовсе не для того, чтобы он остался висеть на дереве, но чтобы подать его на богато убранный стол. С подобным намерением Господь расточал Свои благодатные дары маленькому цветку... Он, радостно воскликнувший во дни Своей земной жизни: «Славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл младенцам» (Лк. 10, 21), пожелал явить на мне Свою милосердную любовь. Он снизошел ко мне, так как я была мала и слаба, и тайно наставлял меня в делах Своей любви. И если бы ученые, которые провели всю жизнь в научных исследованиях, пришли бы расспросить меня, то, несомненно, удивились бы при виде четырнадцатилетнего ребенка, понимающего тайны совершенства. Те тайны, которые вся их наука не может и открыть, ибо для того, чтобы овладеть ими, надо стать нищим духом!

Как говорит св. Иоанн Креста: «Ни вождя, ни света не знала иного, кроме того, что блистал в моем сердце, и тем светом была я ведома вернее лучей полуденного солнца туда, где ждал меня Тот, Кто знал меня совершенно.» (3 и 4 строфы) Эти местом был Кармель, но прежде чем «отдохнуть в тени Того, Кто мне сладок» (см. Песн. 2, 3), мн предстояло еще пройти через множество испытаний. Божественный призыв был таким настойчивым, что, даже если бы понадобилось пройт сквозь пламень, я сделала бы это ради верности Господу. Лишь у одной души я нашла поддержку моем призвании - у моей матушки... Ее сердце отозвалось моему сердцу, и без нее, несомненно, никогда не достигла бы того благословенного берега, напоенного небесной росой, который уже пять лет давал ей приют... Да, уже целых пять лет я была удалена от вас, моя дорогая матушка, и думала, что потеряла вас, но в час испытаний ваша рука указала мне путь. Такое утешение было необходимо, ибо свидания в Кармеле становились для меня все тягостней и тягостней. Я не могла говорить о своем желании поступить в монастырь, не чувствуя противления. Считая меня слишком юной, Мария делала все возможное, чтобы помешать моему поступлению; и даже вы, матушка, в качестве испытания, несколько раз пытались умерить мой пыл. Словом, не будь это действительно моим призванием, я остановилась бы в самом начале, встретив препятствия сразу же, как только стала отвечать на призыв Господа. Мне не хотелось говорить Селине о желании так рано поступить в Кармель, и это заставляло меня страдать еще больше, потому что было крайне сложно что-либо от нее скрывать... Но такое страдание продолжалось недолго, и уже скоро Селина узнала о моем решении. Она не пыталась отвратить меня и с удивительным мужеством согласилась на жертву, которую Господь Бог испрашивал у нее. Чтобы понять, сколь велика была эта жертва, надо было знать до какой степени мы были близки... Одна душа, если можно так выразиться, жила в нас; на протяжении нескольких месяцев мы обе наслаждались такой приятной жизнью, о какой девушки только могут мечтать. Все вокруг отвечало нашим вкусам, нам была дана полная свобода. Наконец, я бы сказала, что наша жизнь была идеалом счастья на земле... Едва лишь мы вкусили от него, как пришлось добровольно его отвергнуть, но моя дорогая Селина не протестовала ни минуты. У нее были все основания жаловаться, потому что Господь все-таки не ее призвал первой... А ведь у нее было то же призвание, и уходить следовало ей! Но как во времена мучеников, те, кто еще находился в тюрьме, утешая себя мыслями, что они, быть может, оставлены для более великих битв, с радостью давали поцелуй мира братьям, которые первыми уходили сражаться на арены, так и Селина позволила Терезе удалиться и осталась одна для славного и кровопролитного сражения, к которому Господь готовил ее как избранницу Своей любви!



Итак, Селине я поверяла о своих сражениях и страданиях; она принимала в них такое же участие, как если бы это касалось ее собственного призвания. Сопротивления с ее стороны я не опасалась, но совершенно не знала, какой способ избрать, чтобы сообщить об этом папе... Как сказать о разлуке с его принцессой, ему, уже принесшему в жертву трех старших дочерей? Сколько я выстрадала, прежде чем почувствовала в себе мужество заговорить! Между тем надо было решаться. Вскоре мне должно было исполниться четырнадцать с половиной лет. Только шесть месяцев отделяло нас от чудесной рождественской ночи, и я решила поступить в монастырь в тот же самый час, когда в прошлом году обрела «свою благодать». Для признания в моей великой тайне я выбрала день Пятидесятницы. Весь день я умоляла апостолов молиться обо мне и внушить те слова, которые предстояло произнести... И, действительно, не они ли должны были помочь робкому ребенку, которому Бог предначертал стать апостолом апостолов через молитву и жертву? Только во второй половине дня, уже после возвращения с вечерни, мне представился удобный случай поговорить с папой. Он пошел посидеть у водоема, и там созерцал дивное великолепие природы. Солнце, чьи лучи уже утратили свой жар, золотило верхушки высоких деревьев, на которых птицы радостно воспевали свою вечернюю молитву. На красивом папином лице было небесное выражение, и я чувствовала, что мир наполнял его сердце. Не говоря ни слова, с уже мокрыми от слез глазами, я подошла и села рядом. Он с нежностью посмотрел на меня, прижал мою голову к сердцу и сказал: «Что у тебя, моя принцесса? Доверь мне...» Потом, встав, словно для того, чтобы скрыть волнение, начал медленно ходить, продолжая удерживать мою голову у своего сердца. Сквозь слезы я поведала ему о своем желании поступить в Кармель. Тогда его слезы смешались с моими, но он не сказал ни слова, чтобы отвратить меня от призвания, посчитав нужным только заметить, что я еще слишком молода для принятия такого серьезного решения. Но я, защищаясь, так настаивала, что при своем простом и прямолинейном характере он вскоре и сам убедился, что желание мое исходило от Господа. Тогда он с глубокой верой воскликнул, что Господь Бог оказывает ему великую честь, призывая к Себе его детей. Мы еще долго гуляли, и я, успокоенная добротой, с которой отец встретил такое откровенное признание, медленно изливала ему свою душу. Казалось, папа наслаждался тихой радостью от принесенной жертвы. Он говорил со мной как святой. Мне бы хотелось вспомнить его слова и написать их здесь, но у меня сохранилось лишь непередаваемое воспоминание. Зато мне очень хорошо запомнилось его символическое действие, о смысле которого он не догадывался. Подойдя к невысокой стене, мой дорогой король показал мне на белые цветы, похожие на лилии в миниатюре. Сорвав один, он протянул его мне и объяснил, с какой заботой Господь Бог сотворил его и сохранял до сего дня; внимая ему, я думала, что слышу свою собственную историю, столько сходства было с тем, что Господь сделал для маленького цветка и маленькой Терезы... Я приняла этот цветок как святыню. Я видела, как папа вытянул его, не повредив ни одного корешка. Казалось, он предназначен жить на другой почве, более плодородной, чем мягкий мох, где протекла его ранняя пора... За несколько мгновений до этого нечто подобное папа совершил и со мной, позволив мне покинуть тихую долину, свидетельницу первых шагов жизни, и взойти на гору Кармель.



Я вложила этот белый цветок в «Подражание», в главу: «О любви ко Иисусу превыше всего», он и сейчас еще там, только стебелек сломался у самого корня. Похоже, Господь говорит мне этим, что скоро разорвет путы Своего цветка, не давая ему увянуть на земле!

Получив папино согласие, я подумала, что могу, ничего больше не опасаясь, упорхнуть в Кармель, но моему призванию предстояло еще пройти через весьма мучительные испытания. С большим трепетом я поведала дяде о принятом мною решении. Он осыпал меня всевозможными знаками любви, но разрешения поступить в монастырь все-таки не дал. Напротив, он запретил говорить с ним о моем призвании раньше, чем мне исполнится семнадцать лет. Это противоречит человеческому благоразумию, говорил он, пятнадцатилетней девочке поступить в Кармель, ведь в глазах всего мира жизнь кармелитки - это жизнь философа, и позволить неопытному ребенку погрузиться в такую жизнь означало бы нанести большой урон монашеству... Все об этом станут говорить и т.д. и т.п. Он даже сказал, что для того, чтобы позволить мне поступить, необходимо чудо. Я поняла, что любые доводы бесполезны, и удалилась с сердцем, повергнутым в самую глубокую горечь. Единственным моим утешением была молитва, и я умоляла Господа совершить требуемое чудо, ибо только такой ценой могла ответить на Его призыв. Прошло довольно продолжительное время, прежде чем я осмелилась снова заговорить с дядей. Мне было очень трудно подойти к нему, что же до него, то казалось, будто он вовсе не думает о моем призвании. Однако позже я узнала, что именно мое печальное состояние склонило его в мою сторону. Перед тем как озарить мою душу лучом надежды, Господу было угодно послать мне довольно мучительное испытание, длившееся три дня, во время которого мне стала понятна скорбь Девы Марии и Иосифа, разыскивавших Отрока Иисуса. Я оказалась в унылой пустыне, или, скорее, моя душа напоминала хрупкий челнок, без кормчего, брошенный на произвол бушующих волн. Я знала, что Господь был рядом и дремал в моей лодочке, но ночь была так темна, что невозможно было Его разглядеть, ничто не давало света, и даже молния не прорезала черные тучи. Конечно, слабый отблеск молнии весьма печален, но все же, если бы гроза разразилась явно, я смогла бы хоть на мгновение увидеть Господа. Это была ночь, глубокая ночь души... Подобно Господу в Гефсиманском саду, я чувствовала себя одинокой и не находила утешения ни на земле, ни на небе. Казалось, Господь Бог совсем оставил меня! Природа тоже как будто принимала участие в моем горьком унынии: на протяжении трех дней солнце не послало ни одного луча, шел проливной дождь. (Я подметила, что при всех серьезных обстоятельствах моей жизни, природа была отражением моей души. В дни печали небо плакало вместе со мной, в дни радости солнце обильно расточало свои лучи, и ничто не омрачало небесной синевы.)

Наконец, на четвертый день, это была суббота - день, посвященный Царице Небес, я пошла повидаться с дядей. Каково же было мое удивление, когда я его увидела! Он посмотрел на меня и повел за собой в кабинет, хотя я ничем не выражала своего желания. Он начал ласково упрекать меня за то, что я, по-видимому, побаиваюсь его, потом сказал, что больше нет необходимости просить о чуде, что стоило ему лишь помолиться Господу о ниспослании «простого вразумления сердца», как это было исполнено... Итак, теперь мне не надо было больше искушать себя молитвой о чуде, ибо чудо было уже мне даровано: мой дядя стал другим. Без единого намека на «человеческое благоразумие» он сказал мне, что я - тот маленький цветок, который Господу угодно сорвать, он же больше не будет этому противиться!

Такой решительный ответ был, действительно, достоин его. В третий раз этот христианин старой закалки позволял одной из своих приемных дочерей уйти и скрыться от мира. Тетя тоже была на редкость нежна и благоразумна. Я не припомню, чтобы во время моего испытания она сказала хотя бы слово, которое могло бы усугубить его. Я видела, что она сильно жалела бедняжку Терезу. Поэтому, лишь только я получила дядино согласие, она сразу же дала свое, однако не без того, чтобы множеством способов показать, что мой уход доставит ей огорчение... Увы! Как далеки были наши дорогие родственники от мысли о принесении такой жертвы еще два раза... Но руку, постоянно протянутую для прошения, Господь Бог не оставляет пустой, и самые любимые друзья Его могут черпать там в изобилии силы и мужество, столь необходимые им... Мое сердце увлекло меня довольно далеко от темы, и почти неохотно я возвращаюсь к ней. Вы понимаете, матушка, с какой легкостью после дядиного ответа я отправилась в Бюиссонне - под дивным небом, на котором облака абсолютно развеялись! Закончилась ночь и в моей душе. Господь, пробуждаясь, вернул мне радость, шум волн утих; вместо ветра испытаний легкий ветерок надувал мой парус, и я думала, что уже скоро приплыву к благословенному берегу, который, казалось, совсем близко. И правда, он был невдалеке от моей лодочки, но впереди была еще не одна гроза, которая, скрывая из виду свет маяка, должна была испугать ее тем, что она безвозвратно удалилась от желанного берега...

Через несколько дней после того, как я получила дядино согласие, я отправилась повидать вас, дорогая матушка, и с радостью поведала о том, что все испытания уже позади. Каково же было мое удивление и огорчение, когда я услышала, что настоятель Кармеля (5) не соглашается, чтобы я поступила до того, как мне исполнится двадцать один год...

Никто не подумал об этом, самом непреодолимом препятствии. Все же, не теряя мужества, вместе с папой и Селиной я пошла к настоятелю, чтобы попытаться растрогать его, убедив, что поступить в Кармель - действительно мое призвание. Он принял нас очень холодно, и напрасно папа присоединял свои настоятельные просьбы к моим. Ничто не могло изменить решения настоятеля. Он говорил, что время терпит, что я могу вести жизнь кармелитки дома, что если у меня и не будет строгого распорядка, то не все еще потеряно и т.д. и т п. В конце концов он добавил, что он только представитель монсеньора, и, если тот пожелает разрешить мне поступить в Кармель, ему больше нечего будет сказать. Я вышла от него в слезах, но, к счастью, меня закрывал зонтик. Лил проливной дождь. Папа не знал, как меня утешить... Он пообещал свозить меня в Байе сразу же, как только я захочу, поскольку я решила добиться своего и заявила, что дойду до Святого Отца, если монсеньор не позволит мне в пятнадцать лет поступить в Кармель. До поездки в Байе произошло немало событий. Внешне жизнь казалась такой же; я училась, вместе с Селиной брала уроки рисования, и учительница находила во мне большие способности к своему предмету. Особенно я возрастала в любви к Богу. Я ощущала в своем сердце неведомые доселе порывы, порою у меня бывали настоящие восторги любви. Однажды вечером, не зная, как выразить Господу Иисусу свою любовь, свое желание, чтобы Он был любим и прославляем повсюду, я с болью подумала, что из глубин ада Он никогда не получит ни одного признания в любви. Тогда, чтобы порадовать Его, я сказала Господу Богу, что охотно согласилась бы туда погрузиться, дабы Он был вечно любим в этом богохульном месте... Я знала, что это не может Его прославить, ибо Он хочет лишь нашего счастья, но когда любят, испытывают потребность говорить множество глупостей; и если я так говорила, то вовсе не потому, что Небо не привлекало меня. У меня просто не было иного неба, кроме любви, и я чувствовала, подобно апостолу Павлу, что ничто не сможет отлучить меня от Божественного предмета любви!

Прежде чем я оставила мир, Господь утешил меня, раскрыв предо мною детскую душу. В семье я была самой младшей, и до сих пор мне так и не посчастливилось знать, что это такое. Вот при каких печальных обстоятельствах это произошло: одна бедная женщина, родственница нашей няни, умерла в расцвете сил, оставив троих совсем маленьких детей. Во время ее болезни мы взяли к себе домой двух девочек. Старшей не было еще и шести лет. Я целый день занималась с ними, и большой радостью для меня было видеть, как искренне верили они всему, что я им говорила. Как же необходимо, чтобы крещение заронило в душу зародыш веры, надежды и любви; чтобы они проявлялись уже с самого детства, а упования на будущие блага оказалось бы достаточно, чтобы согласиться на жертвы. Когда мне хотелось видеть обеих девочек в полном согласии друг с другом, вместо того чтобы обещать игрушки и конфеты той, которая уступит сестре, я рассказывала им о наградах, которые Младенец Иисус дает добрым детям на Небе. Старшая, чей ум уже начинал развиваться, смотрела на меня блестящими от радости глазами и задавала множество забавных вопросов о Младенце Иисусе и Его прекрасном Небе. Она с воодушевлением обещала всегда уступать сестре и говорила, что никогда в жизни не забудет того, что рассказала ей «взрослая барышня», как она меня называла. Наблюдая вблизи эти чистые души, я поняла, каким несчастьем может обернуться неправильное их развитие с самого пробуждения, когда они столь сходны с мягким воском, на котором можно оставить отпечаток как добра, так и зла. Я уразумела то, что сказал Господь в Евангелии: «Кто соблазнит одного из малых сих... тому лучше было бы, если бы... потопили его во глубине морской» (Мф. 18, 6). Сколько душ достигло бы святости, если бы их верно направляли!

Я знаю, что Господь Бог ни в ком не нуждается для свершения Своих деяний. Но ведь Он допускает искусного садовника выращивать редкостные хрупкие растения, наделяет его для этого необходимыми знаниями, оставляя за Собой попечение о плодородии, точно так же Господу угодно, чтобы Ему помогали во взращивании душ.

Что могло бы случиться, если б неумелый садовник неправильно прививал деревья? Если б он не мог распознать природу каждого и захотел, чтобы на персиковом дереве расцвели розы? Он погубил бы хорошее дерево, которое между тем само по себе способно приносить плоды.

Именно так надо уметь распознать с самого детства то, что Господь хочет от души, и оказывать содействие Его благодати, никогда не опережая и не приостанавливая ее.

Подобно тому как птенцы учатся петь, слушая своих родителей, - дети учатся премудрости добродетели, этому возвышенному пению Божественной любви, рядом с душами, взявшими на себя ответственность за их воспитание.

Помнится, среди моих птичек была одна восхитительно певшая канарейка. Была также и конопляночка, которой я расточала материнские заботы, ибо взяла ее прежде, чем она смогла насладиться свободой. У маленькой пленницы не было родителей, которые обучили бы ее пению. С утра и до вечера она слышала только канарейку, выводившую веселые рулады, и хотела подражать ей... Это было весьма затруднительно для коноплянки, чей нежный голосок лишь с большим трудом мог подстроиться к вибрирующему голосу ее учительницы музыки. Было забавно наблюдать за усилиями бедняжки, но они все-таки увенчались успехом, так как ее пение, полностью сохранив свою нежность, стало совершенной копией пения канарейки.

Дорогая матушка! Это вы научили меня петь. Ваш голос зачаровывал меня с самого детства, и теперь в утешение себе я слышу, как говорят о моем сходстве с вами. Я знаю, насколько я несовершенна, но надеюсь, несмотря на немощи, вечно вторить вашему пению!

Перед поступлением в Кармель я на собственном опыте узнала многое о жизни и о невзгодах этого мира, но такие подробности уведут меня слишком далеко, и я возвращаюсь к рассказу о моем призвании. 31 октября была назначена поездка в Байе. С сердцем, полным надежды, я отправилась вместе с папой, хотя и была немало взволнована от мысли, что побываю в доме епископа. В первый раз в жизни мне предстояло нанести визит одной, без сестер, и визит этот был к епископу! До сих пор мне никогда не приходилось говорить, кроме как в ответ на вопросы, теперь же надо было самой объяснить цель визита, изложить причины, побудившие меня добиваться поступления в Кармель. Одним словом, я должна была обосновать мое призвание. Чего мне стоила эта поездка! Необходимо было, чтобы Господь ниспослал мне совершенно особую милость, и я смогла бы преодолеть свою застенчивость. Как это правильно, что «любовь никогда не рассуждает о невозможности, потому что на все дерзает» (Подражание Христу, Кн. 3 - 5,4). Действительно, одна только любовь Господа могла заставить меня преодолеть эти и последующие трудности, ибо Ему было угодно, чтобы я обрела свое призвание ценой довольно больших испытаний...

Сегодня, когда я наслаждаюсь уединением Кармеля (отдыхая в тени Того, Кого так горячо желала (см. Песн. 2, 3), я нахожу, что заплатила совсем недорого за свое счастье и была бы готова перенести гораздо большие скорби для его приобретения, если бы еще не обладала им!

Когда мы приехали в Байе, лил проливной дождь. Папе не хотелось, чтобы его принцесса вошла в епископские апартаменты в совершенно промокшем наряде. Он усадил ее в омнибус и отвез к собору. Здесь и начались мои неприятности. Монсеньор и весь клир принимали участие в богатых похоронах. Церковь была полна дам в трауре, и все стали глазеть на меня, на мое светлое платье и белую шляпку. Мне хотелось выйти из церкви, но из-за дождя об этом не могло быть и речи, а для большего смирения Господь позволил папе со всей его простотой заставить меня подняться до самого верха собора. Не желая его огорчать, я охотно подчинилась и доставила это развлечение славным жителям Байе, с которыми никогда не хотела бы познакомиться... Наконец, в часовне, расположенной за главным алтарем, я смогла вздохнуть с облегчением. Я долго пробыла там и усердно молилась в ожидании того, что дождь прекратится и позволит нам выйти. На обратном пути папа пытался обратить мое внимание на красоту собора, который, опустев, стал еще больше, но лишь одна мысль занимала меня, и ничто не было мне в радость. Мы пошли прямо к аббату Реверони, который знал о нашем приезде, сам назначив этот день. Но его не было дома. Нам пришлось слоняться по улицам, которые показались мне такими унылыми; затем мы вернулись к дому епископа, и папа повел меня в прекрасную гостиницу, где я не оказала должного внимания искусному повару. Как невероятно ласков ко мне был папа! Он говорил, что не стоит огорчаться, что монсеньор, конечно же, согласится на мою просьбу. После небольшого отдыха мы снова отправились к аббату Реверони; какой-то господин пришел одновременно с нами, но викарий вежливо попросил его подождать и пропустил нас в кабинет первыми (у бедного господина хватило времени соскучиться, ибо визит наш оказался продолжительным). Реверони казался очень приветливым, но думаю, причина нашей поездки сильно удивила его; поглядев на меня с улыбкой и задав несколько вопросов, он сказал: «Я представлю вас монсеньору. Будьте добры, следуйте за мной». Заметив блестевшие на моих глазах слезы, он добавил: «О! Я вижу алмазы... Не следует их показывать монсеньору!» Викарий провел нас через множество просторных гостиных, украшенных портретами епископов. В этих огромных комнатах я казалась себе несчастным муравьишкой и задавалась вопросом, что же осмелюсь я сказать монсеньору. А он гулял вместе с двумя священниками по галерее, и я видела, как аббат Реверони сказал ему несколько слов и вернулся вместе с ним. Мы ждали в кабинете, где перед камином, в котором потрескивал огонь, стояли три огромных кресла. При входе его преосвященства папа встал рядом со мной на колени, чтобы получить благословение, затем монсеньор усадил папу в кресло и сел напротив него. Аббат Реверони указал мне на кресло, которое стояло посредине. Я вежливо отказалась, но он настаивал, предлагая продемонстрировать мои способности к послушанию. Я тут же, не подумав, села, но была смущена, видя, что сам он садится на стул, в то время как я погрузилась в кресло, которое подошло бы четверым таким, как я (им было бы даже лучше, ибо я не испытывала никакого удобства). Я надеялась, что говорить будет папа, но он велел мне самой объяснить монсеньору причину нашего посещения. Я сделала это со всем доступным мне красноречием. Его преосвященство, привычный к красноречию, не казался сильно растроганным моими соображениями; вместо них мне бы гораздо больше помогло одно слово настоятеля Кармеля, но к несчастью, он был против, и это никак не говорило в мою пользу...

Монсеньор спросил меня, давно ли я хочу поступить в Кармель.

- О, да! Монсеньор, уже очень давно...

- Полноте, - перебил, смеясь, аббат Реверони, - все-таки вы не можете сказать, что имеете такое желание уже пятнадцать лет.

- Это правда, - ответила я, тоже улыбаясь, - но и не так уж много лет можно убавить, потому что я хотела стать монахиней с того часа, как пробудился мой разум. И я захотела поступить в Кармель, как только получше узнала о нем, потому что нашла, что именно здесь будут исполнены все мои желания.

Не знаю, матушка, такими ли точно были те слова. Думаю, они были еще нескладнее, но, в конце концов, таков был их смысл.

Монсеньор, думая сделать папе приятное, попробовал оставить меня рядом с ним еще на несколько лет и поэтому был слегка удивлен и вразумлен, когда увидел, что папа занял мою сторону, ходатайствуя о том, чтобы я получила разрешение поступить в пятнадцать лет. Однако все было бесполезно. Монсеньор сказал, что перед принятием окончательного решения, необходимо поговорить с настоятелем Кармеля. Ничего более огорчительного я не могла услышать, потому что знала о категорическом отказе настоятеля. Поэтому, не принимая в расчет совет викария, я не только показала монсеньору алмазы, но и подарила их ему! Я видела, что он был растроган. Обняв меня, он прижал мою голову к своему плечу и приласкал меня; казалось, что до сих пор он еще ни к кому не относился с такой нежностью. Он говорил мне, что не все потеряно, что он очень рад моей предстоящей поездке в Рим, во время которой я смогу укрепиться в своем призвании, и что вместо того чтобы плакать, я должна радоваться. Потом он добавил, что на следующей неделе ему придется поехать в Лизье, и он поговорит обо мне с настоятелем собора св. Иакова, и я, несомненно, получу его ответ в Италии. Я поняла, что бесполезно возобновлять просьбы; к тому же мне больше нечего было сказать, все запасы красноречия были исчерпаны.

Монсеньор проводил нас до сада. Папа сильно позабавил его, рассказав, что для того, чтобы казаться старше, я зачесала волосы наверх. (Это не было забыто, поскольку монсеньор не говорит о «своей девочке», не рассказав истории с волосами.) Аббат Р. пожелал проводить нас до конца сада и сказал папе, что никогда еще ничего подобного не было видано: «Отец так же спешит отдать свое дитя Господу Богу, как и само это дитя - принести себя в жертву!»

Папа попросил его дать некоторые разъяснения насчет паломничества и, среди прочего, как надо быть одетым, чтобы предстать перед Святым Отцом. У меня до сих пор стоит перед глазами, как он поворачивается перед аббатом Реверони: «Вот так, этого достаточно?» Он также сказал монсеньору, что если тот не позволит мне поступить в Кармель, я буду просить этой милости у самого Папы Римского. Он был так прост в словах и манерах, мой дорогой король, так прекрасен. В нем было природное благородство, которое должно было понравиться монсеньору, привыкшему к общению с людьми, знакомыми с правилами салонного этикета, но не с самим королем Франции и Наварры и его принцессой...

Когда я оказалась на улице, у меня снова хлынули слезы, но не столько из-за горя, сколько при виде бедного папы, предпринявшего бесполезную поездку. Он предвкушал, как пошлет в Кармель телеграмму с известием о благоприятном ответе монсеньора. Вместо этого ему пришлось вернуться ни с чем. Как же я была огорчена! Мне казалось, что будущее навсегда разбито, и чем ближе к цели я подходила, тем более запутанными казались дела. Моей душе было горько, но был в ней и мир, ибо я искала только воли Божией. Приехав в Лизье, я тотчас отправилась искать утешения в Кармеле и обрела его возле вас, моя дорогая матушка. Нет! Я никогда не забуду всего того, что вы претерпели ради меня. Если бы я не боялась осквернить те слова, с которыми Господь обратился к апостолам вечером накануне Своих Страданий, то могла бы сказать: «Но вы пребыли со Мною в напастях Моих» (Лк. 22,28). И мои любимые сестры тоже ласково утешали меня...

ГЛАВА 6

Поездка в Рим (1887)

Париж: Божия Матерь Победительница. - Швейцария. - Милан, Венеция, Болонья, Лоретто. - Колизей и катакомбы. - Аудиенция у Льва XIII. - Неаполь, Ассизи, возвращение во Францию. - Три месяца ожиданий.

Через три дня после поездки в Байе мне предстояло совершить еще одну, более дальнюю поездку в вечный город. Какое это было путешествие! Оно дало мне больше, чем все долгие годы учебы; оно показало мне тщетность всего преходящего, показало, что все под солнцем - томление духа, (см. Екк. 2, 11) Но тем не менее, созерцая чудесные памятники искусства и христианской культуры, я увидела много прекрасного, особенно когда ступала по той же земле, что и апостолы, земле, орошенной кровью мучеников, когда душа моя возрастала от соприкосновения со святынями.

Я очень счастлива, что побывала в Риме. И я понимаю тех людей, которые полагали, что папа устроил это дальнее путешествие для того, чтобы изменить мои мысли о монашеской жизни; там, действительно, было от чего пошатнуться неокрепшему призванию.

Мы с Селиной никогда не вращались в высшем обществе. Здесь же мы оказались в дворянской среде, к которой принадлежали почти все наши паломники. Все эти титулы совсем не приводили нас в восхищение и казались дымом... Издалека это пускало немного пыли в глаза, но вблизи я увидела, что «не все золото, что блестит», и поняла слова из «Подражания»: «Да не будет тебе заботы ни о великой славе, тенью мелькающей, ни о близком знакомстве со многими, ни о тесном содружестве людском» (Подражание Христу, Кн. 3 - 24, 2).

Я поняла, что истинное величие в душе, а не в имени, ибо, как говорит пророк Исайя: «Господь Бог назовет избранных Своих иным именем» (см. Ис. 65,15), а апостол Иоанн продолжает: «Побеждающему дам белый камень и на камне написанное новое имя, которого никто не знает, кроме того, кто получает» (Откр. 2,17). Итак, только на Небе мы узнаем наше дворянское звание, «...и тогда каждому будет похвала от Бога» (1 Кор. 4, 5) согласно его заслугам, и тот, кто на земле пожелал быть самым бедным, самым забытым ради любви к Господу, тот станет первым, самым благородным и самым богатым!

Второе, что я узнала на опыте, касается священников. Так как я никогда не жила среди них, никак не могла понять основную цель реформ Кармеля. Меня восхищала молитва за грешников, но казалось странным молиться за души священников, которые мне представлялись прозрачнее кристалла!

Суть своего призвания я поняла в Италии, и не так уж это далеко для такого полезного знания...

Целый месяц я жила в окружении священнников и видела, что если высокий сан и возносит выше ангелов, то сами они остаются слабыми немощными людьми... И если священники, которых Господь в Евангелии называет «солью земли» всем своим поведением показывают, что они крайне нуждаются в молитвах, стоит ли говорить о тех, кто «не горяч и не холоден»? Не говорил ли Господь еще: «Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою?» (Мф. 5, 13).


4789373129514253.html
4789421618615940.html
    PR.RU™